О войне вспоминает жительница аг. Нарочь Леокадия Евменова

107

КОГДА началась война, мне было 10 лет. Но детская память настолько четко отпечатала происходящие тогда события, что я не забыла их до сих пор. Некоторыми своими воспоминаниями хочу поделиться.

Мы жили тогда в местечке Коханово Толочинского района. Время было очень тревожное. Ходили слухи о шпионах, диверсантах. Однажды, собирая в лесу ягоды, я наткнулась на трех незнакомых мужчин, которые сидели под деревом. Их потом задержали. Это были заброшенные немцами шпионы. А фронт приближался… На авансцене истории разыгрывался акт самой кровавой драмы. И, как набат: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» И страна встала.

Бессмертие Родины советские люди утверждали своей смертью. Взрослое население, в том числе и моя мать, рыло противотанковые рвы, окопы. Зарождалось партизанское движение, которое переросло в мощную силу, оказывавшую сопротивление врагу в тылу.

Рядом с местечком проходила асфальтированная магистраль Минск—Москва. И первые бомбы падали на нее и на железнодорожный мост, но, к счастью, не задели, прошли мимо. Перепуганные взрывами люди убежали в лес прятаться и просидели там всю ночь. Но кругом было тихо. А через несколько дней в Коханове появилась машина с немцами. Подъехав к реке, они увидели, что мост взорван отступающими красноармейцами. Позже для оказания помощи прибыло больше солдат. Начались работы по восстановлению моста. А потом хлынула такая сила — в направлении на Оршу! Вся улица была забита военной техникой и солдатами — тогда веселыми, холеными. Так начался период оккупации с его порядками.
Первым делом фашисты взялись за активистов, потом — за евреев. Их поместили в гетто, не разрешали никуда отлучаться. Однажды два парня пошли в соседнюю деревню на танцы. За такое непослушание расстреляли их и еще 10 заложников. На одежду евреям спереди и сзади приказали пришить желтые заплатки — знак отличия, так называемую звезду Давида. Взрослых использовали на различных работах.
И вот зимой 1942 года на еврейском кладбище прогремели взрывы. Немцы готовили яму. Назавтра был большой мороз. Головы солдат закутаны, на сапоги надеты соломенные бахилы. В Коханове тогда жила одна еврейская семья, которой удалось перебраться в Советский Союз, когда немцы оккупировали Польшу. Младшему мальчику — два годика. Девочка Файга — моя ровесница. И вот, как сейчас вижу: перед очень высоким немцем на коленях стоит Файга. Она плачет и что-то ему говорит. А в это время к кладбищу уже шла первая шеренга евреев. Выстрелов не было слышно. Видимо, живых бросали в глубокую яму, потому что шевелилась земля, когда люди позже ходили смотреть место трагедии. Затем потянулась вторая шеренга… Так погибли мои подруги-одноклассницы Рахиль, Файга и Лэйка…
У бывшей воспитательницы детского дома была двухлетняя дочь, которую она родила от еврея. В тот день ей приказали принести ребенка к яме, а самой уходить и не оглядываться. Молодая женщина потом не могла себе простить, что не скрылась с дочкой в какой-нибудь дальней деревне — не знала, что немцы считали детей по отцу. Была у нас и семья, где мать — еврейка, а отец — белорус. Мать расстреляли, а малолетних детей отправили в Германию. Когда закончилась война, они вернулись домой. Красавица Клара была уже очень больной и вскоре умерла.
В доме через дорогу от нас квартировал немецкий генерал. Денщиком у него был красивый, высокий пленный красноармеец Вася. Была страшная заваруха, когда он ушел к партизанам, прихватив с собой документы и пистолет. А в соседнем доме жили солдаты. Они повадились ночью опустошать на нашем огороде грядку с морковкой. Мать как-то сказала им об этом. А они ей в ответ посоветовали покараулить воришку. Но как это сделаешь, если выходить на улицу после девяти часов вечера запрещено?
Под конец войны в немецкую армию набирали уже не таких бравых солдат, как вначале, — каких-то хилых, невзрачных. По дороге на фронт их обучали. На опушке леса было стрельбище, где они тренировались. По всему чувствовалось, что отборные дивизии перемолочены. Мы же тогда еще не знали о разгроме фашистов под Сталинградом. Но по виду и поведению врага догадывались, что дела на фронте у него неважные.

И вот настал день, когда немцы в спешке покинули Коханово, оставив на память кладбище с березовыми крестами — в здании бывшего детского дома был тогда у них госпиталь.

Враги, отступая, местечко подожгли. Стояла на дворе жаркая погода, и много домов сгорело. Наш уцелел, спасла его крыша из черепицы. А на следующий день в Коханове уже были красноармейцы.
Сразу после освобождения местечка от захватчиков мы с братом собрались в Сенненский район, чтобы узнать, как там наши родственники. Путь был длинный — 45 километров в одну сторону. Мне в то время шел четырнадцатый год, брату — двенадцатый. Но в войну дети рано взрослели, и мать нас отпустила. Шли лесом. Пройдя километров пятнадцать, брат меня стал толкать и показывать глазами на обочину дороги. Там на поваленном дереве сидел немец. На шее у него — медальон. Он снял нижнюю сорочку и что-то искал в ней. Мы испугались и такого деру дали, что мигом пробежали через лес…

Проходя через населенные пункты, видели ужасную картину: все деревни сожжены, только печные трубы и бурьян вокруг. Люди разместились в землянках.

Когда подходили к деревне Серкути, возле дороги увидели молодые дубочки и аккуратно, с любовью ухоженную могилку. Прочитали надпись, но она нам тогда ни о чем не сказала. Запомнились только слова: «Дядя Костя». Позже мы узнали, что так звали Константина Заслонова. Это было первоначальное захоронение легендарного партизана. Потом его останки перевезли в Оршу, перезахоронили на железнодорожной станции, поставили ему красивый памятник. Заслонов, как и прежде, встречает и провожает поезда.
И вот мы пришли в Кимейку, где жили наши тети и бабушка по отцу. Деревни как таковой не было. Людей фашисты выгнали в поле, не дав ничего взять с собой, а деревню сожгли. Все уже были готовы попрощаться с жизнью, когда их неожиданно отпустили на пепелище. Позор нацизма ничем не смоется. С тяжелым чувством мы покидали Сенненский район, партизанскую зону, где действовал прославленный Константин Заслонов, за голову которого враги предлагали большие деньги.
По дороге к дому нас обогнала машина с красноармейцами. И надо же — солдатики зашли в наше жилище водички попить. Мать начала горевать, что, мол, пошли дети к родственникам и неизвестно, что с ними. А они ей в ответ: «Идут ваши дети, мы их видели. Мальчик и девочка». В три часа дня мы были уже дома, преодолев за семь дней большое расстояние. Вернулись быстрее потому, что через лес бежали, боясь встретиться вновь с фашистами… Теперь уже оставалось ждать Великой Победы.
И сейчас, через десятилетия после тех страшных событий, приходят недоумение и негодование от того, как некоторые политики хотят переписать историю. Они принижают или даже отрицают роль советского народа в победе над фашистской Германией, сносят памятники воинам-освободителям, отрицают Холокост, выставляют героями предателей и коллаборантов, а партизан называют бандитами. Люди! Вдумайтесь! Только за освобождение Польши своей жизнью заплатили 600 тысяч советских солдат и офицеров. А вместо благодарности — пули в спину, осквернение могил и оскорбления. И это не полет фантазии автора — так было. Фашистские государства разгромлены, но зреют новые, в другом обличье, под другими лозунгами. Будем бдительны!
Леокадия ЕВМЕНОВА, жительница аг. Нарочь.