Сворованное детство

ВЕСНА сорок четвертого года выдалась затяжной. Если верить календарю, уже вовсю хозяйничал апрель, однако на улице остро чувствовалось зябкое дыхание зимы. И хотя в низовьях полей и перелесков после нескольких солнечных дней начала собираться талая вода, кое-где даже зажурчали несмелые ручейки, все вокруг было укрыто снегом. Правда, местами он заметно подтаял, сиротливо оголив макушки взгорков, черных холмиков, нарытых с осени кротами. С мглистым рассветом над хуторами, беспорядочно рассеянными от леса в сторону Выголовичей, к небу потянулись причудливо извитые, словно сказочные беловатые драконы, столбы дыма. Приглушенную тишину весеннего утра в округе изредка нарушали запоздалые петухи, незлобный лай собак, да пронзительный скрип несмазанного колодезного коловорота. Управившись немного по хозяйству, Иван Ракита засобирался на станцию в Княгинин — подходил установленный оккупантами срок сдачи масла за наличие в хозяйстве коровы. И попробуй не сдай вражеский оброк — вмиг останешься без Ромашки, приедут и заберут. Немцы шутить не любят. А без коровы ой, как непросто растить детей, сводить концы с концами, особенно когда молодая семья еще не стала на ноги. В прошлое воскресенье Иван с Лидой справили крестины, в их семье к шестилетней Лили прибавилась еще одна девочка — Фаина. Своего дома они пока не имели, ютились в родительской пятистенке вместе с матерью и братом Ивана Александром. А у того своя семья — сынок Алёша да дочурка Милка, жена Софья была беременна третьим. Однако старались жить дружно, не устраивали людям на смех словесные перепалки по неизбежным в такой ситуации бытовым пустякам, помогали один одному. Тем более, что Иваново семейство готовило для себя отдельное гнёздышко. Уже стояли на его участке земли хозяйственные постройки, а невдалеке от них — из отборного леса просторный бревенчатый дом. Сомшенный, оставалось накрыть соломой, вставить изготовленные по заказу плотником окна и двери, смастерить печь.

Лида взяла приготовленный с вечера увесистый, фунтов на пять, ком сбитого масла, положила в глиняную мисочку. Затем поставила ее на клетчатый платок, который сверху завязала крест-накрест. Получился удобный узелок, который хоть в руке неси, а можно нацепить на ореховый кий и закинуть на плечо. Этот узелок молодая хозяйка и передала Ивану, стоявшему у порога. Тот не откладывая отправился в дорогу. И назад возвратился как-то быстро.

— Ну, что, — поинтересовались домашние, — сдал масло? Всё хорошо?

— Да масло то сдал, — встревоженно отвечал Иван, — только вот люди говорят, что немцы в нашу сторону поедут, разбирают завалы на дороге в Тишковском лесу, устроенные партизанами. Чтоб не приволокли с собой какой беды.

— Знаешь что, — чуть ли не в один голос предложили Лида с Софьей, — тебе с Александром нужно схорониться в лесу. Женщин с детьми они, даст Бог, не тронут. Зерно, сало, лучшая одежда у нас хорошенько попрятано в хлеву, пуньке, на дровянике. Может и не найдут. А вам нужно, пока не поздно, быстренько тикать.

— Поздно, — сказал Иван упавшим голосом и показал рукой на бугор перед Кониками, с которого неспешно сползали три танкетки. Возле одного из хуторов они приостановились, немцы в серо-зеленой амуниции повысыпали на землю, некоторые из них стали смотреть в бинокли.

— Э, — заметил через мгновение Иван, — тут плохо будет, вон возле немцев Архип Зосин в серой домотканой свитке.

Ракиты примолкли. Все в округе хорошо знали, что этот человек прислуживает фашистам, докладывает им о тех, кто уходит в лес и борется с оккупантами с оружием в руках, поддерживает партизан. Случился раньше с ним конфликт и у Ивана. Дело в том, что при мобилизации с началом войны Ракиту на фронт не призвали — практически не видел левый глаз. А когда стали появляться партизаны, он дал им знать через надежных людей, что может помочь с оформлением немецких документов. Снова же, возможность такая возникла благодаря хорошим отношениям с паном Петлицким, у которого Иван, да и Лида до войны отработали не один год. В его имении на окраине Кривичей они и познакомились, там же решили пожениться. Свадьбы молодые не справляли, не было за что. Одно, что родственники преподнесли кое-какие подарки, да пан дал пять злотых. В сентябре тридцать девятого Петлицкий куда-то пропал, а с приходом немцев вернулся в Кривичи, работал в комендатуре. Имел доступ к бланкам документов, печатям. И когда Ракита просил его оформить на хорошего и надежного человека «аусвайс», не отказывал.

Так уж складывалось, что жена не одобряла рискованное занятие мужа, не один раз говорила Ивану:

— Кинь это дело. Ежели немцы прознают, цацкаться с тобой не будут. Детей загубишь, меня загубишь и сам пропадешь. Опомнись, пока не поздно!

— Хорошо, — смиренно каялся Ракита, — увидишь, больше не буду.

Однако стоило ей спустя какое-то время пошарить по карманам верхней одежды мужа, как она снова находила там небольшие, как на паспорт, фотографии незнакомых ей людей. В Кривичи раньше ходили через Половики, Осово, железнодорожный переезд. А там — немецкие патрули. Их Иван остерегался больше всего. Не дай Бог, остановят и найдут чужие фотографии, а тем более паспорт — гибель неминуемая. Да и Петлицкого подводить не хотелось. Поэтому приходилось и в кустах таиться, и в сугробах лежать, пока немцы не скрывались за поворотом. Пока ему везло. Но видно слухи о его услугах партизанам дошли до чужих ушей. Об этом Иван мог судить хотя бы потому, что однажды к нему в дом пришел Архип Зосин и безо всяких предисловий начал угоднически уговаривать:

— Знаешь что, Ваня, очень тебя попрошу — сделай мне «аусвайс». Знаю, ты можешь, я в долгу не останусь. Выручай, век не забуду…

До того разговора Ракита уже слышал от людей, что Архип Зосин снюхался с немцами. Поэтому его просьбу расценил, как провокацию. Можно было не сомневаться: неискренний на слова гость действует по заданию оккупантов. Но на рожон решил не лезть, на просьбу ответил уклончивым отказом:

— Видишь ли, я уже этим делом не занимаюсь. Жена стала скандалить, вот и решил поставить точку. Не сомневайся, тебе помог бы, да не могу. Извиняй.

Перед тем, как сильно хлопнуть дверью, Архип Зосин тогда зло бросил:

— Ну, ничего, ты меня еще попомнишь.

И вот теперь от группы оккупантов возле хуторской баньки, до которой не было и трехсот метров, отделились два немца с автоматами и направились в их сторону. Женщины, словно почуяв опасность, снова наперебой заговорили о том, что мужикам необходимо куда-то прятаться.

— Бегите скорее отсюда, — настаивала Софья, — баб с детьми они не тронут, а вот с вами может всякое случится.

— Иван, что ты стоишь во дворе, как пень, удирай, — вторила ей Лида.

— Никуда я от вас не побегу, — не соглашался тот. — Если что нехорошее случится, то со всеми. Скроюсь, а они подойдут сюда и вас постреляют. Буду потом всю жизнь себя корить: зачем так поступил? Сам удрал, а жену с детьми на произвол судьбы бросил! Нет. Будь, что будет.

Немцы тем временем не спеша приближались по протоптанной от дороги тропинке к Ракитам. Хозяева решили не ждать непрошенных гостей на улице, зашли в дом. Один Александр юркнул за сарай, где неподалеку от него за глухой стеной находилась старая яма для хранения картофеля. В эту яму, прикрытую сверху тонкими жердочками, и сиганул брат Ивана. Разложил плотно над собой сдвинутые в одну сторону жердочки, присел на дно и затаился. Оккупанты не церемонясь, но внешне миролюбиво, вошли в дом. Иван взял на руки Лилю. Один из немцев подошел к ним, попытался погладить девочку по голове: «Цурка, цурка», но та резко крутанула головкой влево. На это немец ничего не сказал, и к Раките: «Показывай свои документы». Иван поставил Лилю на пол, подал паспорт. Посмотрев его, немец приказал: «Собирайся, пойдешь с нами».

— Ты у него поспрашивай, — подошла жена к Ивану, — может тебя куда повезут, может я хлеба на дорогу дам.

— Пан, — обратился Иван к немцу, — может можно с собой что-нибудь поесть взять?

— Ничего не нужно, — отвечал тот, — скоро возвратишься к жене, своей цурке.

И на самом деле враги увели Ивана недалеко, усадили на лавку под хату соседнего хутора, на котором жил его старший брат Василий. Там же пленник увидел застывшего в тревожном ожидании подростка Николая, который влип, как говорится, на ровном месте. Утром мать послала его к кузнецу, чтобы заделал в чугунке прогоревшее отверстие. Когда возвращался назад через лес, его остановили фашисты: «Кто такой? Куда ходил? Зачем?». Выслушав паренька, зло заключили: «Так ты, оказывается, партизанам кушать носишь!». Задержали не только этого подростка, но и кузнеца, еще одного человека с Холмовки. Их пока никто не трогал. Немцы, покинув около пленников охрану, направились к хутору семьи Владимира Рудака. На его усадьбе имелся неплохо оборудованный схрон. Оккупанты были осведомлены о тайнике. Шли разговоры, что на этот хутор из лесу приходят партизаны, отогреваются, отсыпаются, а в случае опасности — прячутся в замаскированный схрон. Дошли они и до Владимира. А семья у того немаленькая: мать и теща, сестра, две дочери, сын. Что делать? Решили бросить все и переехать куда подальше. Прослышали, что в Старинках стоит пустующий домик, можно купить. Накануне его жена увидела сон, как будто лежат они все мертвые в глубокой яме. А в живых со всей семьи остались только Владимир с сыном. Утром с тревогой рассказала об этом мужу и заторопила:

— Езжай скорее в Старинки, договаривайся, нужно отсюда немедленно уезжать, это мой ангел-хранитель предупреждает о беде.

Владимир и отправился с рассветом в дорогу на лошади, запряженной в сани. С собою взял сына Витю. Думали вернуться к обеду, да не успели. Как оказалось, им сильно повезло, что задержались: в это время в их доме уже были немцы. И первый, жестко поставленный вопрос оккупантов касался схрона: «Показывайте, где он? Мы все знаем! Партизан там прячете?».

— Каких партизан? Да нет там никого, — мягко возразила мать Володи Елена, чтобы не вызывать на себя излишней злобы врагов. — Хотите, могу показать.

— Ведите, — скомандовал обер-лейтенант.

Елена вышла во двор, оттуда — за пуню. Немцы с оружием наизготовку — за ней. Сами они в схрон не спускались. Приказали матери Володи подавать оттуда все, что есть. И она послушно передала наверх небольшие скрутки домотканого полотна, добротный тулуп, почти новые валенки, другую одежду домочадцев, припрятанную от чужих глаз. Затем заявила: “Все, больше ничего нет”.

— Нет? — переспросил офицер.

— Пусто, — ответила Елена. — Отдала все, что было.

И в тот же миг в схрон полетела граната на длинной деревянной ручке. Раздался приглушенный взрыв, из открытого лаза подземной сховки повалил черный дым, а за ним — обреченный, душераздирающий женский крик: “А-а-а-а-а-а-а, люди добрые, ратуй-те-е-е…”. Затем на несколько мгновений установилась мертвая тишина. Но не надолго. Немцы вернулись в дом. Обер-лейтенант приказал жене Володи Ольге вести их в пуню, мол, там могут быть спрятанные партизаны. Пришлось подчиниться. Однако отойти далеко не успели. Покидая дом, последний из группы немец бросил через порог туда гранату. Все вокруг задрожало, послышался звон разбитого стекла, предсмертные крики о помощи смертельно раненых женщин и детей, из окон повалил дым, показались языки пламени. Ольга крутнулась на месте, и назад к дому:

— Ах, вы мои деточки!

Но пробежать ей удалось считанные метры. Немцы сбили женщину с ног, схватили за длинные волосы и потащили в горящий дом. Как она кричала! Этот пронзительный крик сначала вызвал у людей с ближайших хуторов цепенящий ужас, а потом — осознание того, что нужно что-то делать, а не стоять на месте и покорно ждать, пока тебя не расстреляют оголтелые фашисты или спалят живьем в горящем доме. Многие, если рядом не было немцев, бросились в сторону леса. Не упустили спасительного момента и семьи Ивана, его брата Александра. Женщины набросили на головы Лили и Алеши теплые платки, их длинные концы наложили на грудях детей крест-накрест, пропустили под мышки и завязали сзади на узлы. Затем Лида схватила на руки крошечную Фаину, Софья усадила на плечи двухлетнюю Милку и все, что было силы, побежали туда, где вдали привлекательно зеленели сосны и ели. При этом у матерей сердце кровью обливалось, как их дети босонож пробирались по заснеженному полю, грязкой низинке. Ничего не поделаешь, просто в то время в деревнях не у всех детей в таком возрасте имелась обувь. Летом она не нужна, а зимой сидели на печи. Лиля и Алеша, спасаясь от холода в ноги, которые стали красными, словно у аистов на болоте, старались перепрыгивать от одного растаявшегося небольшого погорочка к другому, которые под солнечными лучами казались детям теплыми. На таких черных полянках ноги начинали отходить, после острого покалывания в ступнях становилось даже жарко. Лиля, как старшая, звала Алешу за собой:

— Вон тот курганок впереди вроде побольше будет, он, наверное, теплее, давай туда добираться.

Так они и “допрыгали” до леса. Там уже собралось немало знакомых людей с окрестных хуторов. Невдалеке даже лошадь стояла запряженная в сани. На них и усадили Алешу с Лилей, стали растирать им ноги, а потом, когда те снова покраснели, укутали в поношенный тулупчик. Несколько взрослых мужчин на опушке, спрятавшись за молодые развесистые ели, наблюдали, что делается на ближайших хуторах, не направляются ли немцы в сторону леса. Вскоре сюда подошел самый младший из братьев Ракиты, Афанасий. Он отозвал свою жену в сторонку, стал ей что-то рассказывать на ушко.

— Ты, Апанас, — подошла к ним Лида, — не шепчи, лучше скажи, убили Ивана?

— Да ты что, живой он.

— Я услышала, что ты сказал, зачем обманываешь?

— Ну что я тебе буду говорить: нет твоего Ивана, убили немцы.

После этих слов Лида, как держала малютку на руках, так и выронила. Та и покатилась прямо под задние ноги лошади.

— А-й-я-я, — оторопев от, казалось, еще одной неизбежной трагедии, всколыхнулись люди. Но, на счастье, конь оказался спокойным, не ударил малышку копытами. Девочку подхватила одна из женщин, передала Лидии. Тем временем Афанасий стал рассказывать, как все произошло с Иваном:

— Их четверых два немца погнали перед собой от Василева хутора. Когда во дворе Володьки Рудака вугнула, послышались пронзительные вопли, конвоиры повернулись назад и замерли, вглядываясь вдаль. Этим и воспользовался Иван, кинулся бежать по полю к недалекому олешнику. За ним следом бросился и этот подросток, Коля. И они бы удрали, потому что немцы спохватились не сразу, да и засуетились поначалу: то ли догонять беглецов, то ли стрелять по ним. Однако рискнувшим не повезло, наткнулись на участок сенокоса, огороженного колючей проволокой, запутались в ней. Солдаты к тому времени уже очомались, начали стрелять. Там и положили двоих.

— Что, они и сейчас лежат в поле? — с дрожью в голосе поинтересовалась Софья.

— Да нет, — продолжал Афанасий, — немцы заставили оставшихся пленников тащить их назад, к дому Ивана. Там заволокли и бросили в сарай, который уже занимался огнем. А этих двоих, кузнеца и мужика с Холмовки, загнали в пуню и подожгли ее. Бедолаги выскочили было оттуда, но немцы их постреляли и за ноги затащили обратно. Вот если бы они рванули раньше, разом с Иваном, да в разные стороны, может кому-то и удалось бы скрыться. А так, получается, погибли все и, считай, ни за что. Со всех построек только дом уцелел, потому что стоит в сторонке без крыши, а стены после зимы мокрые, их огонь не взял.

Вернувшись на свою усадьбу, обессиленная Лидия с Фаиной на руках и озябшей Лилей, устало семенившей следом, увидели возле пепелища сарая безудержно рыдающего Александра. Тот горестно оплакивал смерть брата. Позже он рассказывал, что в яме, в которую вскочил перед самым приходом немцев на хутор, страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь. Слышал их шаги, отрывистое гергетанье, казалось, оккупанты вот-вот его обнаружат. От сильного напряжения и беспомощности на какое-то время даже потерял сознание. Когда выбирался из ямы, его колотило словно осиновый лист. Но остался живой. Вот и говори после этого, что не судьба! Попозже в разговорах Александр не единожды повторял: за жизнь, даже в самых безвыходных ситуациях, нужно цепляться до последнего. Смотришь, и повезет. Ему лично повезло и позже, когда месяца через три, после освобождения района от фашистов, призвали в действующую армию. Попал в пехоту, а на фронте это — главная ударная сила. На передовой, не говоря уже про атаки, каждая секунда могла стать последней в жизни. Но ничего, можно сказать, пронесло. Вместе со своим сильно поредевшим взводом дошел с боями до самой Германии, пока под Берлином не попал в переплет — при взрыве вражеской мины правую руку сильно посекло осколками. А когда они начали выходить, даже соседи слышали, как он кричал от пронизывающей боли. У его домашних от этих страданий мороз по коже шел.

А тогда, горе горем, но еще предстояло сожженных немцами людей похоронить. Сделать это было непросто. Наверху в сарае, куда враги бросили на солому Ивана и подростка, лежало пудов двадцать сена, и когда все это горящее рухнуло вместе с еловым перекрытием вниз на трупы, от них после пожара остались одни косточки. Тем временем сюда прибежала мать Николая, и они с Лидой, взяв в руки вилы, стали разгребать золу.

— Видишь, — говорила Аня Лидии, — эта кость побольше, видно, бедро твоего Ивана, а возле нее маленькая голенка. Значит, моего Коли. Нам с тобой, — продолжала она рассуждать, — даже в горе не повезло. Родственникам кузнеца, парня с Холмовки куда проще: пол в пуне глинобитный, перевернули мужиков, и по остаткам одежды сразу видно, кто, где лежит…

Так в одночасье начинающий набирать силу хутор остался без хозяина, превратился в большое пепелище. Погорели зерно и одежда, запасы продуктов, от груды гороха осталась кучка красноватой золы. Корову Ракиты немцы завели во двор тетки Архипа Зосина, там освежевали, мясо забрали с собой. А Лидия с двумя девочками остались ни с чем: ни поесть нечего, ни одеть. Как хочешь, так и живи. Весна после трагедии как-то сразу начала набирать силу, наступала пора выходить в поле. А чем сеять? Правда, некоторые люди откликнулись на горе, шли на выручку. Хотя и у большинства самих лишнего не было, приносили кто полпуда ячменя иль овса, кто — немного ржаной муки. Но чужое имеет свойство быстро заканчиваться. Приходилось жить впроголодь. А здесь еще у Лидии от сильных потрясений пропало молоко, и младшенькая Фаина стала чахнуть на глазах. Недаром говорится, что беда беду притягивает. Да еще ко всему нашлись лихие люди, которые ночью вскрыли и опустошили последнюю их надежду — небольшую, мешков на десять, яму с семенным картофелем. Пусть бы, рассуждали хуторяне, полезли воровать у придавленных горем людей от большого голода, хотя и это бесчеловечно. А так украли и перевели на самогон. Сельчане лихих людей вычислили. Не минула их и Божья кара. За то, что позарились, как говорится, на последнюю нитку вдовы, вскоре навалились на это семейство нехорошие болезни, которые и посводили их в могилы.

Первые дни июля сорок четвертого выдались для большинства людей в округе радостными — наконец-то началось стремительное наступление советских войск. Оккупанты, хотя и пытались оказывать сопротивление, быстро откатывались на Запад. Но жизнь всё равно оставалась тяжёлой — война продолжалась, и до Победы было еще далеко. Маленькая Фаина так и не смогла оклематься, осенью ее схоронили. Осунулась от скудного питания и Лиля. Видя, как щечки дочки стали покрываться густым пушком, мать поняла, что на одних грибах-ягодах та долго не протянет: еще немного и старшая пойдет следом за младшей. Решила поискать спасения в Будславе, где жил с семьёй ее брат Костя, попросила его с женой Алесей:

— Возьмите племянницу к себе хоть на сколько, а то умрет.

Благо, родственники не отказали, оставили девочку у себя. Оно и действительно, тогда многие дети заболевали, умирали, нередко — от скудного питания. В некоторых семьях их недосчитывались даже по трое-четверо. Тяжелые были времена, каждый выживал, как мог. К Лиле дядя относился, как к своей дочке. Тетя Алеся тоже жалела девочку. Как только подоит корову, наливает ей кружку парного молока: «Вот это тебе, пей на здоровье». Потихоньку-потихоньку стала Лиля приходить в себе, через несколько месяцев на детских щечках появился румянец. Так в Будславе и год незаметно пролетел. Затем мать, хотя и чувствовала себя неважно, забрала ее назад. Жили они по-прежнему в доме брата отца Александра. Лиле уже исполнилось семь лет, нужно было идти в школу. Но совсем не до учебы, когда на столе не всегда имели хоть какой кусок хлеба. Пусть даже с примесью лебеды, вереса. Да и понимать уже стала, что жить в чужом доме, пусть даже родственников, — горемычная доля. Тетя иногда стала говорить с недовольными нотками в голосе:

— Куда же вы денетесь? Будем теперь всю жизнь возле одной печи толкаться.

Как-то Лиля подошла к матери и говорит:

— Знаешь, мамка, я пойду служить. Хоть что-то заработаю.

— Куда?

— Пойду коров пасти.

— Ну, что нам остается делать, иди. Как раз человек с хутора за Половиками подыскивает пастушка на три коровы. Да у его брата и сестры — по одной. Может, с пятью головами и справишься.

— Справлюсь!

Вставать Лиле приходилось на рассвете, когда голову от подушки детям непросто оторвать, спать ложиться — поздним вечером. Самая заветная мечта девчушки в то время – хоть раз выспаться вволю. Во время пасьбы коров на неудобьях хватало и разных страхов: а вдруг, как в сказке, из лесу выскочат волки? Что тогда делать? Тревожно было также на душе во время грозы, когда от ударов грома содрогалась земля, а небо разрывали в клочья сверкающие молнии. Тогда Лиля притаивалась от косого дождя, съежившись на корточках под молодую разлапистую елочку в нетерпеливом ожидании, когда же, наконец, ветер разгонит тучи, из-за них покажется ласковое солнышко. И на самом деле, вскоре страхи заканчивались, а глаз радовали сверкающие алмазами на листьях нарядных деревьев, на полевых цветах капли дождя. Вокруг снова летали разноцветные бабочки, шмели, дивные стрекозы, в травах прыгали зеленые кузнечики. Вместе с природой оживала и Лиля, появлялось желание найти для коров более молодую и сочную траву. Поэтому домой они степенно возвращались с округлыми боками, принося на хутора в лучах заходящего солнца на крутых рогах теплый вечер, приятный аромат парного молока, которого с избытком давали своим хозяйкам. Прилежания девчушке прибавляло и то, что ее наниматели, не дожидаясь осени, начали рассчитываться за работу. Ракецкий, как и оговаривалось весной, накрыл их уцелевший дом соломой, подшил из заготовленных досок потолок, застеклил и вставил в оконные проемы рамы. Его брат затем сложил печь, а сестра после уборки урожая дала хлеба. Просто не передать, сколько у них было радости, когда к зиме они смогли вселиться в дом! Свой дом! И ничего, что пол в нем глиняный, от которого всегда тянуло холодом, зато свой. И они в нем хозяйки! Правда, прибавилось и забот. Хату нужно было обогревать. Лида уже тогда часто болела, поэтому дровами приходилось в основном заниматься дочурке. Лиля брала обычную двуручную пилу, шла в лес. Научилась ей валить деревья, раскряжёвывать. Затем закидывала на плечико чурку и по одной перетаскивала к дому, на большее силенок не хватало. Но чаще сбивала с сосен сухие сучья, которые горели хорошо, да и переносить их было легче. А приспособила для этого гонкий ствол чудно изогнутой елочки, наподобие кочерги. Работа в лесу, да и путь домой через снежные сугробы изнуряли, зато в доме было тепло.

На следующее лето Лиля снова нанялась пасти коров — жизнь принуждала зарабатывать на хлеб. Кусок земли у них имелся, а вот своей буренки не было, а значит — и навоза. А без удобрения, известно, какие урожаи. Мизерные! Они как-то посеяли немного ржи, однако колос в жатву не порадовал — короткий, щуплый. Хоть к ним домой не раз приходили из сельсовета с требованием, чтобы Лиля шла в школу, она еще два года служила пастушком. По завершении четвертого сезона смогли купить себе козу — так сбылась их еще одна давняя мечта. Ставить рогатую не было куда. Поэтому натаскали из лесу жердей, смастерили из них небольшой закуток, стены утеплили мхом, а крышу смастерили односкатную, с еловых лапок.

Впервые в начальную школу Лиля выбралась только в одиннадцать лет. Многие тогда шли в первый класс переростками. Оно и понятно: дети войны. По дороге в школу Лиля иной раз забегала к своей подруге Гале, чтобы идти на уроки вместе. Однажды заскочила в дом, а там дети как раз завтракали. Мать поставила им на стол большую тарелку драников, а к ним — миску сметаны. И вот едят они эти драники со сметаной. А Лиле, стоя у порога, так захотелось хотя бы разок положить в рот этот блинок, да со сметаной. Но за стол ее не приглашали. И обижаться не приходилось — не своё. Как говорили в Выголовичах: «На чужой каравай — рот не раскрывай!». Всю дорогу до школы Лиля только и думала, что о тех до безумия аппетитных блинах со сметаной. Глубоко запавшие в детскую память, они вспоминались ей даже спустя много лет, как отблеск того голодного времени.

Когда Лиля перешла в третий класс, слегла мать. Пришлось после Нового года бросать учебу, идти работать в колхоз имени Сталина, который организовали в их краях в 1949 году. Зимой там тоже дел хватало — чистили на ручной веялке семена зерновых культур, собирали по домам пепел под лён. К тому времени Лиля вытянулась, набралась сил, ее руки не знали усталости. Поэтому взрослые и не перечили, если приходилось работать вместе с подростком. Одно плохо: заработки в колхозе совсем слабые. Девчатам хотелось купить новые туфельки, крепдешину или хотя бы ситчику на хорошенькое платьице, чтобы было в чем покрасоваться на танцах. Но, как ни старались в работе, богаче не становились. Ситуация немного изменилась к лучшему в пятьдесят седьмом, когда их хозяйство присоединили ко вновь образованному совхозу «Кривичи». Работать приходилось не меньше, но стали платить деньги. Да к концу года дали каждому по ведру подсолнечного масла, по пуду сахара. Радости людям — не передать! Девчонки стали потихоньку приодеваться. Лиля даже купила себе дамские часики, что по тем временам было редкостью, с гордостью носила их на левой руке. Как-то прослышав, что в магазин неблизкой от них деревни Балаши завезли разные промышленные товары, словно на крыльях полетела туда, а назад уже бережно катила в руках сверкающий краской велосипед — так ей хотелось, хотя бы внешне, быстрее выбраться из послевоенной бедноты.

Деньги и в совхозе не платили просто так. Но, по сравнению с колхозом, это была тогда для сельчан отдушина, у них появилась возможность заработать живую копейку. Задорная молодежь в буквальном смысле наперегонки — кто лучший — трудилась на полях и фермах. Создавались звенья по выращиванию льна, кукурузы, которые живо соревновались между собой. Одно из них доверили возглавить Лиле. На их обширном участке, при надлежащем уходе, «королева полей», посаженная квадратно-гнездовым способом, вымахивала под три метра. Некоторые сельчане, проходя мимо, даже языками причмокивали от удивления: вот это кукуруза! Многих удивляло трудолюбие девушки. Агроном как-то заметила на зерноскладе с одобрением: «Да для тебя, Лиля, хватануть мех зерна, словно корзину картошки?! Обязательно похлопочу в дирекции о твоем премировании». Конечно, не женское это дело мешки таскать. Но у людей, по большому счету, не было выбора. Вытаскивая село из разрухи и бедноты, приходилось полагаться на свои руки и плечи. Агроном же свое слово сдержала. Вскоре Лиля вместе с другими передовиками района получила командировочные на десять суток и отправилась в Москву, на Выставку достижений народного хозяйства. Увидела там много интересного, побывала в музеях, Мавзолее, где тогда еще лежали рядышком Ленин и Сталин.

Возвращение домой с чудесными впечатлениями от столицы, обновками и подарками матери, купленными в ГУМе, оказалось для Лили невеселым. Первое, что увидела она с порога, — начала сильно сдавать мать. Ее угнетала одышка, через дом не могла пройти. И в 1961 году Лидии не стало. Лиля осталась одна. Спустя год, вышла замуж за местного парня Сергея, который после срочной службы в Омске, Ленинграде, вернулся в родные места. И здесь всплыла одна давняя неточность. Когда они пошли расписываться в сельский Совет, у Лили потребовали свидетельство о рождении. А где его взять, если все документы сгорели в войну. Решили обратиться в церковь, где могла сохраниться запись о крещении ребенка. Там у невесты поинтересовались:

— Когда вы родились?

— 22 августа 1938 года.

Посмотрели, действительно есть такая запись, все совпадает, только имя другое — Людмила. Кто тогда перепутал, крестные или батюшка, уже не установить. Прикинули, начать исправлять ошибку — себе дороже. Да и было в этой смене имени что-то таинственное. Вот так в двадцать четыре года Лиля стала Людмилой, хотя знакомые еще долгое время называли ее именем, к которому привыкли с детства. Первое время молодые жили с родителями. Сергей работал на железной дороге, а Людмила — по-прежнему в совхозе. Как-то подошла к директору насчет квартиры, молодым хотелось жить отдельно от родителей.

— Хорошо, выделим вам дом, — ответил тот на просьбу, — только у меня есть одно условие: пусть муж переходит на работу в хозяйство.

Устроиться на железную дорогу Сергею было не просто, поэтому сразу отказаться от престижной службы он не решился. Тем более, что и родители высказались против. Молодые тем временем ждали первенца. Людмила получила зарплату, декретные, и к свекру:

— Папаша, кому мне отдавать деньги?

— Никому! Ваших денег брать не будем. Только не тратьте попусту, вам нужно про собственный дом думать.

Первым в семье родился мальчик, назвали Николаем. За ним, через три года, дочь Валентина, затем — Светлана. Родителей Сергея они недолго стесняли. Вскоре подвернулся сруб на дом по сходной цене. Перетащили в деревню и дом Людмилы с хутора. Как оказалось, долгое нахождение строения без крыши под открытым небом не прошло бесследно: затекшие когда-то углы уже стали трухляветь. Поэтому пришлось их обрезать, а крепкие еще бревна сгодились на пристройку. И спустя какое-то время, новая просторная обитель уже смотрела своими окнами на центральную деревенскую улицу.

Когда дети начали подрастать, Людмила пошла к директору местной птицефабрики:

— Антонович, будьте добры, возьмите на работу. Детей нужно на ноги поднимать, а заработки нынче в совхозе сами знаете какие. Я вас не подведу, вот увидите.

— Ладно, — немного поразмыслив, согласился тот. — Птичницей пойдете к нам? Предупреждаю сразу, работа не из легких, очень ответственная.

— Большое вам спасибо, я согласна. Когда выходить на работу?

— Напишите в отделе кадров заявление и через пару недель — за дело.

Директор насчет трудностей в работе нисколько не преувеличивал. Яйца от несушек нужно было осторожно собрать в лотки, а те аккуратно составить в картонную коробку и сдать на склад. И все — вручную. Бывали дни, когда приходилось отгружать до тридцати тысяч яиц! К концу смены от большой нагрузки птичницы не чувствовали пальцев на руках. Да еще порой не хватало ни лотков этих, ни коробок, за что, бывало, между ними вспыхивали перебранки. Со временем в птичниках появились контейнеры, работа стала значительно легче. Но ни тогда, ни раньше Людмила не ходила в отстающих, ее фото красовалось на Доске почета предприятия.

С тех пор пролетело немало лет, Ивановна давно на заслуженном отдыхе. Не скрывает удовлетворения, что заработала неплохую пенсию, имеет четырех взрослых внуков, которые получили хорошее образование, не забывают свою бабушку. Та, когда родился первый из них, Дима, не знала, что делать от радости. Теперь, когда между сельчанами в магазине или на зимних посиделках по вечерам заходит разговор о былом, Ивановна рассудительно говорит: «Все можно пережить, только б не было войны». И я ее понимаю. Война украла у женщины детство, обрекла на горе и жуткие лишения. Всю жизнь она, как и множество других сельчан, положила на то, чтобы подняться с колен, «выйти в люди». Если не самой, то хотя бы обеспечить лучшую долю своим детям, внукам. Пережившая хмурое и жесткое лихолетье, Ивановна, хотя и была всегда очень далека от большой политики, хорошо понимает, что мир на земле хрупок, как стекло. Разбить его легко, а вот восстановить — очень даже непросто, о чем ярко свидетельствует бытие человечества, начиная с древнейших времен. Жаль только, что на белом свете есть немало людей с короткой памятью…

 Павел ЖУКОВ.



08 лютага 2014.   Каментарыі: Каментароў няма.    Размешчана ў Творчасць

Пакінуць каментарый

Надвор'е ў Мядзеле

pogoda.by

Навіны краіны

Курсы валют

Пошук у архіве сайта

Апытанне

Навошта вам часцей за ўсё патрэбны інтэрнэт?

View Results

Loading ... Loading ...

Каляндар-архіў

Ліпень 2017
Пн Аў Сер Чц Пт Сб Ндз
« Чэр    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

Фотападарожжа

Лебедзі на Нарачы Царква ў Крывічах dsc_5774-3 06-043

Пабрацімы Мядзела

Cвяты

Праздники Беларуси